Author:
• Вторник, Июль 14th, 2009

ГЛАВА 1
(отрывок из книги о преп. Муне “Человек планеты, любящий мир”)

Как только я решил что-то сделать, я должен немедленно этим заняться. Иначе я просто не усну. Когда я был ребенком, частенько посреди ночи меня озаряла какая-то идея, но я вынужден был дожидаться утра, чтобы приняться за ее воплощение. Я не мог заснуть и, чтобы убить время, расцарапывал стену. Это случалось так часто, что я почти проскреб дырку в стене, а на полу под ней образовалась куча опилок. Я также не мог заснуть, если днем со мной поступили несправедливо. В таком случае я прямо посреди ночи вставал и шел к дому обидчика, чтобы вызвать его на драку. Думаю, моим родителям было очень трудно меня воспитывать…

Особенно я не мог стерпеть, если видел, как с кем-то несправедливо обходились. Я встревал в каждую драку, устраиваемую деревенскими мальчишками, так как чувствовал свою ответственность за то, чтобы справедливость соблюдалась в каждой ситуации. Я находил виноватого и громко отчитывал его. Однажды я даже пошел к дедушке одного местного задиры и сказал ему: «Деда, ваш внук натворил вот это и это — пожалуйста, разберитесь с ним!», хотя это было вовсе не мое дело — указывать старшему, как он должен воспитывать своего внука.

Я был весьма необузданным ребенком в своих действиях, но у меня было очень доброе сердце. Порой для того, чтобы успокоиться и уснуть, я пытался что-то выдавить из пустых грудей моей бабушки, но она никогда не запрещала мне эти детские глупости. Иногда я приходил в гости к моей замужней старшей сестре, жившей в семье у мужа, и требовал, чтобы меня угощали рисовыми пирожками и курятиной. И все же взрослые не чувствовали ко мне антипатии, так как видели, что мое сердце переполнено теплом и любовью.

Особенно я любил ухаживать за животными. Когда птицы вили гнезда на деревьях около нашего дома, я выкапывал для них лужицу, чтобы они могли пить из нее воду. Я также брал из кладовки немножко лущеного проса и рассыпал по земле, чтобы покормить птиц. Сперва они улетали прочь, как только я приближался, но скоро поняли, что тот, кто рассыпает для них зерно, проявляет тем самым свою любовь, и больше уже не улетали от меня.

Однажды мне в голову пришла идея разводить рыбу. Я наловил мальков и выпустил их в лужицу, а потом набрал пригоршню корма для рыб и рассыпал его по воде. Но когда я проснулся на следующее утро, я обнаружил, что все рыбки умерли за ночь. А ведь я так мечтал вырастить этих мальков! Я долго стоял над лужей, в изумлении глядя на то, как они плавают на поверхности кверху брюхом. В тот день я проплакал до вечера без остановки…

У моего отца была пасека в несколько сот пчелиных семейств. Он брал большой улей и прибивал к нему массивное дно, чтобы пчелы строили там соты из воска и откладывали мед. А я был очень любопытным, и мне прямо не терпелось увидеть, как пчелы обустраивают свой улей. И тогда я засунул лицо прямо в середину улья… Как же зверски они меня покусали! Мое лицо так распухло, что стало похожим на соломенные подушки для сиденья.

Однажды я снял днища с нескольких ульев и получил за это суровую взбучку от отца. Как только пчелы заканчивали обустройство ульев, отец обычно снимал с них днища и убирал их на хранение. Эти днища были покрыты пчелиным воском, которым можно было разжигать лампы вместо масла. И я набрал этих весьма дорогих днищ, разломал их и отнес семьям, которые не могли себе позволить покупать масло для ламп. Это был акт помощи, однако я сделал это без разрешения отца, за что и получил хорошую взбучку.

А этот случай произошел, когда мне было двенадцать. В те времена у нас не было слишком много игр. Выбор был небогат: либо игра в ют, напоминающая пачизи, либо янг-ги, похожая на шахматы, либо игра в карты на деньги.

Мне всегда очень нравилось бывать там, где много людей собиралось для игры. Днем я играл в ют или запускал воздушного змея, а вечерами участвовал в карточных турнирах, которые проводились по всей деревне. Это была игра, в которой победитель забирал по 120 вон после каждой партии, и я мог с легкостью выиграть по крайней мере одну из трех партий. В канун Нового Года и в первое новогоднее полнолуние ставки были особенно высоки. В такие дни полиция смотрела на это дело сквозь пальцы и никогда никого не арестовывала за азартные игры. Я шел туда, где играют взрослые, и дремал там всю ночь, а рано поутру просился к ним хотя бы на три партии незадолго перед тем, как они уже готовы были разойтись по домам. Затем я брал свой выигрыш, покупал на него сладкой патоки и угощал ею всех своих друзей. Я никогда не тратил эти деньги на себя или на что-то дурное. Когда к нам в гости приходили мужья моих старших сестер, я просил разрешения взять у них немного денег, а потом покупал на них конфеты и сладкую патоку для бедных детей.

Конечно, в каждой деревне живут и состоятельные люди, и бедняки. Если я видел, как кто-нибудь из детей приносил с собой в школу на обед вареное просо, я просто не мог есть свой рис и тут же обменивал его на это просо. Дети из бедных семей были мне ближе, чем дети из богатых семей, и я хотел хоть как-то позаботиться о том, чтобы эти дети не оставались голодными. Это у меня была самая любимая игра; хоть я и был еще ребенком, я чувствовал, что хочу стать другом для каждого из них. На самом деле мне было нужно нечто большее, чем просто дружба; я хотел, чтобы мы с друзьями могли свободно делиться друг с другом всем, что есть на сердце.

Один из моих дядей был довольно-таки жадным человеком. Его семья владела небольшой бахчой посреди деревни, и каждое лето, когда там поспевали дыни и начинали благоухать вкуснейшим ароматом, деревенская ребятня сбегалась к моему дяде и умоляла угостить их дынями. Однако мой дядя поставил себе палатку рядом с бахчой и сидел там весь день, охраняя дыни и не желая поделиться даже одной маленькой дынькой.

Однажды я пришел к нему и спросил: «Дядя, можно мне иногда приходить к тебе на бахчу и съедать столько дынь, сколько я захочу?» И дядя с готовностью ответил: «Конечно же, приходи!»

Тогда я пошел и рассказал всем детям, что если они хотят полакомиться дынями, им нужно будет собраться у моего дома в полночь и захватить с собой мешки. И когда наступила полночь, я отвел их на бахчу моего дяди и сказал: «Пусть каждый из вас оберет по рядку дынь и ни о чем не беспокоится». Ребята возликовали и тут же с криками бросились к бахче, за несколько минут обобрав подчистую несколько рядков с дынями. В ту ночь голодные деревенские ребятишки уселись в поле посреди клевера и наелись дынь от пуза, да так, что чуть не лопнули.

На следующий день надо мной разразилась настоящая буря. Когда я пришел к дяде, там кипел грандиозный скандал, как в потревоженном пчелином улье. «Ах ты, негодяй!» — кричал на меня дядя. «Это твоих рук дело?! Это ты уничтожил все, над чем я трудился целый год, выращивая дыни?»

Однако, что бы он ни говорил, отступать я не собирался. «Дядя», — сказал я ему, — «неужели ты забыл? Ты ведь разрешил мне съесть столько дынь, сколько я захочу. А ребята из деревни тоже захотели дынь, и я почувствовал, что их желание — мое желание. Хорошо ли я поступил, угостив одной дынькой каждого из них, или я не должен был давать им ни одной?»

Услышав это, мой дядя сказал: «Ну хорошо. Ты был прав». На этом его гнев остыл.

You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. You can leave a response, or trackback from your own site.
Оставьте свой отзыв